Табын – или на русский лад застолье.

Здесь божий храм, курортные места

Приехавших встречают хлебом-солью

И доброй пиалою кумыса.

 

Летит снежок медлительный, воздушный,

И тянется к нему моя рука;

Летит снежок, доверчиво послушный

Любому дуновенью ветерка.

 

И я такой же, грешным обалдуем

Готов плясать под чуждую дуду,

Куда случайный ветер ни подует,

Туда и я лечу на поводу.

 

Не грех ли это? Я же не снежинка,

Чтоб под чужую музыку плясать.

Отбросить бы постыдные ужимки,

Самим собою наконец-то стать.

 

Не понимаю, где же дал я маху,

Стал боязлив, душою тих и плох.

Так и недолго угодить на плаху

Одной из самых дьявольских эпох.

 

Живем без Бога в сердце, без морали,

Порастерявши святость...

Стыд и срам!

– Любимая! – сказал я.

– Не пора ли

Нам посетить Красноусольский храм?

 

Прошедши грязь, познав кнуты и плети

Несправедливости за долгие года,

В самом конце двадцатого столетья

Приехал я передохнуть туда,

Где по утрам в крещенские морозы

Отзывен воздух, даль вокруг чиста,

На плоскогорье гор, весь в мраморных березах,

Стоит собор Спасителя Христа.

 

А рядом благодатный санаторий

Раскинул в междугорье корпуса.

Там лечат боль, на нет изводят горе

Святой источник, воздух и леса.

 

И даже в непутевую погоду,

Когда метелит ветер, как напасть,

Здесь столько собирается народу,

Что нету места яблоку упасть.

 

И страждущий народ, и тот,

кто грешен,

Но не повешен, не посажен был,

Кто на конях, кто просто ходом пешим

Сюда за искуплением спешил.

 

Сюда, сюда, где посредине склона

Собор крестом вознесся в небосвод,

Во светлом храме божия икона

Тепло встречала страждущий народ.

 

У незамерзлых вод, в распадках горных

Молили люди успокоить плоть.

Больных и грешных в залах санаторных

И в божьем храме врачевал Господь.

 

Табынская икона не карала,

Паломникам несла свои дары.

Башкирская земля оберегала

Российскую святыню до поры,

До шквального и грозового года,

Когда был ветер пагубен и зол,

Крутой волной восставшего народа

Смело с земли корону и престол.

 

Свистел свинец, дымился горький порох,

Шумел Колчак и проходил Заки,

В тот грозный год икону из собора

Похитили бесследно казаки.

Во храме светлом опустела паперть,

Поник в тоске златоголовый храм,

И улетела Божеская Матерь

К чужим американским берегам.

 

Уже давно отцокали копыта

Прошедших войн, уже который год

Незнаемо икона, позабыто

Оторванной от Родины живет.

 

За океаном, вдалеке, неблизко

В мороз ли зимний, в летнюю ль грозу,

То ль в Вашингтоне,

то ли в Сан-Франциско

Роняет Матерь горькую слезу.

 

Но божий храм и светлый санаторий,

Сам дух моей башкирской стороны

Развеивают в нас любое горе,

Настраивают в лад одной струны...

 

– Любимая! – сказал я.

– Спозаранку

Пойдем во храм мы, снегом семеня,

Я христианин, ты – магометанка,

Под Богом мы – единая семья.

Я грешен был, и вот в святой источник

Во утреннее время петухов

Вошел по грудь, стою нагим – и точно

Почуял отпущение грехов.

 

Губами прикоснулся (нет полезней

Из этого источника воды),

Испил ее, и отошли болезни,

Как будто вовсе не было беды.

 

Священник тихо молится, а с паперти

Монахини счищают мягкий воск.

Мы вместе с ними веруем, что Матерь

Вернется навсегда в Красноусольск.

 

Не надо нам короны и престола,

Отмеченным высокою судьбой:

И Новый год, и Рождество Христово

В Красноусольске встретил я с тобой.

 

Неторопливо падал снег воздушный,

Маскировал собой окрестный лес.

...Я к храму шел и был теперь послушным

Единственному голосу небес.