Знаем ли мы историю

Большинство людей верит, что знает. Увы, практика показывает, что это самое большинство историю знает ничуть не лучше, чем тригонометрию или биологию. Плохо это или хорошо, каждый решает сам для себя, но закрывать глаза на этот факт неверно.

Речь, конечно, не о том, чтобы знать все и вся – от того, когда гиксосы вторглись в Древний Египет и к чему призывал Катилина, до «чуда на Марне» и Карибского кризиса. Знать все невозможно, да и ненужно. Для повседневной жизни вполне достаточно знаний в объеме школьной программы (увы, и они-то далеко не всегда сохраняются в памяти). Это справедливо, впрочем, и для любой другой науки.

Плохо то, что мы порой забываем: то, что мы подразумеваем под историей, на самом деле, строго говоря, настоящей историей не является. В рамках пресловутой школьной программы мы имели (и имеем) дело с облегченной, упрощенной версией, предназначенной для массового применения. Иной в повседневной жизни, повторимся, нам и не нужно: у человека должно сформироваться общее представление о последовательности исторических событий и причинно-следственных связях, а разного рода тонкости остаются уделом специалистов и просто людей увлеченных.

Поэтому школьные учебники, по которым мы историю и изучали, оперируют, в общем-то, однозначными оценками в самых разных вопросах – от призыва варягов на Русь и татаро-монгольского ига до реформ Петра I и русско-японской войны. Однако на деле по каждому из вопросов, которому в учебниках отводится глава, параграф или даже абзац, ученые ломают копья годами и десятилетиями. Вот только очень часто мы об этом забываем – и тогда, стоит появиться чему-то, хоть немного за рамки школьной программы выходящему, начинается бурление: «От нас скрывали правду!» Хотя чтобы узнать эту самую правду, всего-то и требуется, что ознакомиться со специальной литературой. В общем, не нужно забывать о том, что нельзя мерками привычной для нас облегченной версии измерять науку как таковую.

А между тем в последние пару десятков лет именно так и происходит – школьным учебником меряют науку. Вдруг обнаружилась масса ниспровергателей и ревизионистов, которые под знаменами с надписью «Почему нам в школе об этом не рассказывали?» идут в наступление на так называемую «официальную версию». На деле же историки на абсолютное знание никогда не претендуют: речь идет только лишь о создании непротиворечивой теории, которая в максимальной степени учитывает известные на данный момент факты. Между тем подобного рода «исследователей» это не останавливает – предав анафеме «официозных историков-прихлебателей», они демонстрируют читателю собственные «изыскания». Но в данном случае читателя, взалкавшего Истины, ждет нечто от истории далекое – а именно всего лишь публицистические представления об истории. Обычно подобные «изыскания» осуществляются по знакомому со школы же способу подгона под ответ, а верх берет принцип «Если факты не укладываются в теорию, тем хуже для фактов». Апофеозом подобного подхода являются разного рода «национально ориентированные» рассуждения и лингвистическо-исторические домыслы, которые на деле ситуацию ничуть не делают понятнее, напротив, только лишь напускают больше туману. Авторы и сторонники подобных рассуждений и домыслов предпочитают называть их «гипотезами» и «теориями», однако ни тем, ни другим их умозаключения не являются, – невозможно описывать научными категориями то, что противоречит самому научному методу как таковому. А домыслов таких в последнее время обильно: от псевдоисторических построений Асова до экзерсисов Михаила Задорнова на поле лингвистики и истории, у людей, хоть немного разбирающихся в вопросе, вызывающих только гомерический хохот.

Мифы массового поражения

Впрочем, подобные «теории» обычно многими воспринимаются настороженно – слишком уж они… э-э… новаторские. И в смысле воздействия на массовое сознание гораздо опаснее «привычные» мифы. А таких мифов – маленьких, хорошо знакомых, едва ли не с детства прочно прописавшихся у нас в головах на уровне всем известных фактов (что-то вроде «Волга впадает в Каспийское море», только применительно к истории) – предостаточно. И скверно даже не наличие мифов как таковых, а то, что любая попытка провести препарирование этого мифа – чтобы вычленить истину! – сразу вызывает крайне неоднозначную реакцию. Конечно, в большинстве своем мы, обжегшись на молоке, дуем на воду: после глумления Суворова-Резуна над вопросом, кто начал Великую Отечественную войну, нормальный человек еще сто раз подумает, прежде чем признает моральное право даже добросовестного исследователя на изучение «больных» вопросов. Хотя бы из простой осторожности. Но разбирать эти мифы надо. Потому что без четкого понимания того, сколько в них содержится истины, невозможно понять прошлое.

Много споров, например, о вкладе союзников в разгром нацистского Рейха. Но споры чаще всего идут опять-таки на уровне мифа – понимания как такового нет, есть только лишь выбор того утверждения, что больше греет душу. С одной стороны – ура-патриотический миф о том, что вся помощь союзников ограничилась тушенкой, а «второй фронт» был открыт только тогда, когда поражение Германии стало неминуемым (ну и еще в Африке с Роммелем союзники немножко воевали). С другой стороны – миф о решающем вкладе союзников, их небывалом умении воевать и столь же небывалом умении беречь солдат. С этим мифом тесно соседствуют многие другие: о помешавшем немцам «генерале Морозе», о том, что без союзников СССР не выстоял бы совсем и что основной урон Рейху нанесли союзники же, и так далее. Истина – уж как водится – лежит где-то между этими двумя позициями. И к какому мифу ближе, на самом деле неважно, потому что в полной мере ни один истине не соответствует. Ибо слишком много факторов, в которые оба мифа упираются, как танки в бетонные надолбы, и не могут двигаться дальше.

Верите, что основной вклад в разгром Рейха внесли союзники? Но более 70% потерь германских войск приходятся на Восточный фронт, и это не говоря о потерях сателлитов Германии – также на Восточном фронте, то есть в боях с Красной армией.

Верите в непримиримую борьбу оккупированной Европы против нацистских поработителей? Но, например, в боях против германских войск погибло около 80 тысяч французов, а в составе французских коллаборационистских частей (например, в дивизии СС «Валлония») – опять-таки в боях против Красной армии – более 50 тысяч. Цифры, как видим, вполне сопоставимые.

Верите, что СССР союзники были не так уж нужны? Но трудно игнорировать тот факт, что США поставили СССР до 1/3 количества порохов, использованных при производстве боеприпасов. Да, во время войны СССР в тяжелейших условиях сумел развернуть массовое производство современных самолетов, – но дать им по-настоящему качественное горючее в нужном количестве отечественные НПЗ были не в состоянии. Не хватало необходимых производственных мощностей, несмотря на чудовищное напряжение индустриализации. А менее качественный авиационный бензин – это падение мощности моторов (которые и без того уступали немецким). Американцы же поставили в СССР большое количество высококачественного авиационного топлива и специальных присадок, качество топлива повышающих. Сколько боевых машин и жизней пилотов это спасло? Никто не считал, да и как это подсчитать? Конечно, поставки осуществлялись не за красивые усы Иосифа Виссарионовича и не из сострадания – все было оплачено полновесными слитками золота. Но ведь без этих закупок пришлось бы труднее.

Словом, в каждом из мифов есть доля истины – где-то она больше, где-то меньше. Каждый из мифов выпячивает одну сторону, затушевывая остальные.

Но, может быть, хватит довольствоваться долей?

Увы, не так-то все просто.

Ох уж эти сказочники

За последние годы вместо одной «мифологии войны» сформировалось несколько разных – ура-патриотическая (которая суть гротескно преломившийся, «усугубленный» вариант советской пропагандистской модели), либеральная (так же гротескно преломившаяся антисоветская) и так далее. Интересно, что ареалы распространения этих «новых мифологий» различны. Если ура-патриотическая существует в основном на страницах печатных изданий и в Интернете, то либеральная, например, нашла себе прописку в кинематографе. Впрочем, дело, по всей видимости, не в заговоре, как кому-то кажется, а только лишь в том, что немалыми финансовыми средствами для выпуска фильмов располагают круги, придерживающиеся общего взгляда на события той войны. А посредством кинематографа они имеют возможность доводить (ну или навязывать, это уж зависит от личных суждений) свою точку зрения до остальной аудитории.

Как бы то ни было, сегодняшний российский военный кинематограф обладает довольно узким набором штампов: среди персонажей практически в обязательном порядке встречаются уголовники, «политические» и – что закономерно – сотрудник НКВД или Смерша. Последние редко бывают адекватны: обычно они выступают олицетворением «жестокости режима». Также внимание акцентируется на штрафниках либо бывших дворянах, которые тем или иным образом сумели вписаться в советскую действительность, но при этом, конечно, «не изменили убеждениям».

Иначе говоря, все повествование вращается вокруг представителей социальных групп, которые на самом деле не оказали никакого принципиального воздействия на достижение Победы. Зато в стороне остаются простые рабочие парни и девушки – те пехотинцы и танкисты, медсестры и зенитчицы, которые и сломали хребет нацизму. В стороне остаются и командиры, плоть от плоти народа, выходцы из рабочих, крестьянских, учительских семей, переигравшие германских генералов – «белую кость, голубую кровь». Все они сегодня как бы ни при чем. Даже сама война теперь выглядит в кино неубедительно и ходульно – гораздо менее убедительно, чем в классике советского военного кино, созданной (и это немаловажный факт) людьми, о войне знавшими не понаслышке.

«Глухой телефон»

Разного рода опросы и исследования показывают, что многие люди верят в простые меры: мол, стоит начать показывать по телевизору хорошие старые фильмы или дать школьникам читать книжки про пионеров-героев, как ситуация если не изменится сразу в лучшую сторону, то как минимум споро «пойдет на поправку».

Между тем просто невозможно игнорировать тот факт, что сама ситуация в области передачи и восприятия информации сегодня принципиально отличается от той, что существовала двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад.

Людям, которые войну испытали на своей шкуре, которые стояли в окопах, по щиколотку засыпанных гильзами, или ловили в прицел зенитки чертящий небо «юнкерс», которые топили «зажигалки» в ведрах с водой или были под оккупацией, объяснять, на чьей стороне правда, не требовалось – они и так прекрасно это понимали. Но шло время, и понимание войны изменялось – уже представления послевоенного поколения формировались в значительной мере под влиянием литературы и кинематографа. Люди, раздавившие нацистскую гадину в ее же логове, еще были в полной силе: они работали на заводах и в колхозах, руководили стройками и школами. Но память о войне уже приобретала оттенок плакатности. Нет смысла расставлять здесь оценки «хорошо» или «плохо», нет смысла клеймить агитпроп: просто нужно брать во внимание тот факт, что чем дальше от войны уходило наше общество, тем более искусственное представление о ней создавалось.

Дальше – больше. С каждым поколением «подушка», через которую до молодежи доносилась правда о войне, становилась все толще. И по закону «глухого телефона» информация на выходе весьма отличалась от той, которая имелась на входе. Канал передачи информации от непосредственных участников войны по объективным и печальным причинам постепенно ослабевал и «забивался помехами», в школе о периоде 1941–45 годов рассказывали зачастую формально, с оттенком усталости. Официальная пропаганда все больше упирала на лозунги, а реальность подменялась условностью – происходила своего рода стилизация представлений о войне, выхолащивание их до набора абстрактных символов, комплекта штампов.

Если речь шла о добровольцах – то «на фронт рвались все как один», если о военной технике – то «лучшие в мире Т-34 и Ил-2», если о катастрофе 22 июня – то случилась она только «из-за внезапности нападения и превосходства гитлеровцев». И когда в конце 80-х в печати и на телевидении начали появляться статьи и передачи, содержание которых в привычную концепцию не укладывалось, реакция последовала именно в стиле «от нас скрывали правду». Хотя среди того, о чем говорил, например, журнал «Огонек», правды было много меньше, чем в официальной версии, эта по-новому собранная конструкция из привычных фактов и новых «открытий» внесла невероятную сумятицу в массовое сознание.

Мифы бывают разные

Отрицать то, что эта кампания была организованной и тщательно продуманной, бессмысленно – уж слишком много тех, «кому выгодно». Пора уже признать, что против нашей страны в течение десятилетий велась информационная война, – не для того признать, чтобы призвать громы и молнии на головы противника, а для того, чтобы взглянуть на ситуацию под правильным углом, отделить зерна истины от плевел идеологической диверсии. А главное – нужно понять, что, замалчивая многие нелицеприятные моменты, лакируя факты и отказываясь от их осмысления (хотя бы в режиме «для внутреннего пользования»), советский агитпроп откровенно подставился под удар. По сути, он сам, своими руками, вручил врагу в руки меч, которым его, агитпроп, и обезглавили. А попутно развалили и всю стройную, хотя и несколько однобокую картину представлений о Великой Отечественной, под обломками которой мы сегодня и барахтаемся.

Между тем многие мифы можно было нейтрализовать совершенно безболезненно и даже извлечь из их развенчания определенную пользу (хотя лучше было бы их не создавать изначально, но, увы, в конце 80-х мечтать об этом было уже поздно). Например, исследователь Андрей Исаев, известный прежде всего работами «Антисуворов» и «Десять мифов Второй Мировой», подвергает тщательному анализу такой привычный, казалось бы, штамп советского кинематографа и литературы о Великой Оте­чественной войне, как «автоматчики». В самом деле, редкий советский фильм обходился без гитлеровцев в серой униформе, строчащих от бедра из MP-40, который мы привычно зовем «шмайссером» (и который на самом деле создан не Гуго Шмайссером, а Эрихом Фольмером). Даже многие успехи гитлеровцев в русле этого мифа объяснялись именно массовым применением пистолетов-пулеметов, хотя это вымысел. Соответственно, вооружение советских пехотинцев пистолетами-пулеметами Шпагина и Судаева было – опять-таки, в рамках этого мифа – явлением сугубо положительным. Между тем ППШ и ППС поступали на вооружение Красной армии в столь значительных количествах (ППШ изготовлено более 6 млн штук) совсем не от хорошей жизни. Промышленность СССР в годы войны функционировала в тяжелейших условиях, а ППШ – и особенно ППС – были своего рода технологическими шедеврами: точной обработки требовала лишь одна деталь (ствол), и поэтому производство этих образцов оружия можно было сравнительно быс­тро развернуть на самых слабо оснащенных предприятиях. Однако с точки зрения боевой эффективности гораздо предпочтительнее выглядели самозарядные винтовки – такие, как СВТ-40. Но их производство было гораздо более трудоемким, да и ухода они требовали не в пример лучшего, чем ППШ или старая добрая трехлинейка, потому и производство самозарядок год от года снижалось, а производство ППШ росло.

Однако, говоря о мифах, нужно учитывать тот факт, что стремление официальной пропаганды сгладить целый ряд фактов было не только закономерным, но и правильным. Например, столь дискуссионный ныне вопрос о деятельности бандеровцев и «лесных братьев» старались преподнести как можно мягче: было понятно, что педалирование этой темы ни к чему хорошему не приведет. Да и не могло патерналистское советское государство делить народы по степени «хорошести», сравнивая, кто больше прислуживал оккупантам, а кто не прислуживал вовсе, – просто прислужники, на «бытовом уровне» были лишены национальности.

День сегодняшний, кстати, доказывает принципиальную верность подобного подхода – вопрос об отношении к «ветеранам СС» и «участникам националистического подполья» раскалывает общество в нескольких постсоветских странах, даже в Европе оценивается далеко не однозначно. Другое дело, что эта сложная и острая тема не была в полной мере отрефлексирована самим пропагандистским аппаратом, что отчасти и привело к ситуации дня сегодняшнего, когда бывшие эсэсовцы или бандеровцы вполне бодро маршируют по улицам прибалтийских городов или собираются у памятников на Украине. Причем маршируют и собираются несмотря на то, что – по их же заверениям – всех эсэсовцев и бандеровцев безжалостный «большевистский режим» поголовно сгноил в сибирских концлагерях. Вот такой плюрализм мнений в эсэсовских головах.

Ростки надежды

Между тем где-то на периферии господствующих ныне точек зрения, в их прохладной тени потихонечку формируется, вызревает новый подход к пониманию войны. Подход, сторонники которого не закрывают глаза на моменты, подкосившие понимание советское, – например, не боятся вести разговор о репрессиях или предателях. Не боятся говорить о них аргументированно, с цифрами и фактами в руках, не уповая на эмоции, а претендуя на осмысление. Подход, сторонники которого сводят на нет ставшие за последние два десятка лет привычными страшилки понимания либерального, – например, о заградотрядах, якобы поголовно расстреливавших отступавших, или о кровожадных советских генералах, «бросавших сотни солдат на минные поля».

Конечно, пока этот подход не оформился окончательно – пока он несколько невнятен и аморфен, однако не заметить его существования невозможно. И что особенно важно – будущее, по всей видимости, именно за ним. Конечно, если мы хотим войну понять по-настоящему.

Порой приходится слышать, что «военной» темой людей элементарно перекормили. Сторонники этой точки зрения не так уж неправы. Однако парадокс в том, что корм-то не в коня, – при всей огромной шумихе и постоянном педалировании военной темы какого-то определенного положительного результата нет как нет: в большинстве своем все ограничивается временным подъемом рейтинга того или иного телеканала после выхода очередной передачи в стиле «срывания покровов». Между тем говорить о войне нужно – но говорить спокойно и взвешенно, говорить без лишних эмоций и разоблачительного пафоса.

И даже государство сегодня, в общем-то, готово использовать тему Великой Отечественной войны для пропаганды патриотизма. Однако на этом пути сегодня подстерегает определенная опасность. Есть вероятность – причем довольно высокая – того, что благое начинание превратится в скучную череду мероприятий «для галочки». В вышестоящие инстанции будет уходить полноводный бумажный поток отписок и отчетов, а ситуация в лучшую сторону сколько-нибудь заметно не изменится. Увы, и сегодня существует немалое количество начетчиков, готовых по первому же сигналу извлечь из ящика стола пожелтевшие от времени конспекты давно устаревших лекций и отправиться в школу – «рассказывать детям о войне», хотя даже у родителей этих детей в свое время эти самые зубодробительные лекции не вызывали ничего, кроме непреодолимой сонливости. Очень многие люди, берущиеся за проведение лекций или публичных мероприятий, элементарно некомпетентны – они уверены, что для детей «и так сойдет», что их выслушают просто из уважения перед авторитетом взрослого. Правда, вера в это зиждется скорее на представлениях самих выступающих, чем на фактах. Но как бы то ни было, результат налицо: «благодаря» таким халтурщикам утрачивается последний шанс продемонстрировать нынешним школьникам и студентам всю важность Великой Отечественной для российской истории, культуры, самого мировоззрения нашего народа.

Подобные лекторы, прекрасно освоившие сомнительное искусство усыпления аудитории, готовы всплескивать руками и восклицать, что сегодняшние школьники не знают, кто победил во Второй Мировой. Но пусть они зададутся вопросом – а почему? Не потому ли, что люди, «ответственные за патриотизм», не могут сегодня рассказать молодежи о прошлом так, чтобы зажечь в их душах искру интереса?

Найти общий язык

Часто говорят, что молодежь сегодняшняя ничего о войне не знает. Спору нет – людей среднего и старшего возраста осознание того, что их дети и внуки к самой страшной трагедии XX века, в общем-то, равнодушны, задевает.

Однако это не значит, что «молодежь неправильная» и ей все «до лампочки». Нет, интерес к войне среди молодежи есть – его нужно лишь правильно утолить. Вот только как? Книгами и фильмами? Но дело в том, что даже лучшие образцы прозы и кинематографа полувековой давности сегодня просто не сработают так, как они срабатывали раньше. Мало кто из школьников готов смотреть «Летят журавли» или «Белорусский вокзал», читать «Волоколамское шоссе» или «В окопах Сталинграда». Да, эти и многие-многие другие произведения – бесспорная классика, но… Но именно поэтому их шансы привлечь внимание молодого поколения не так уж высоки.

Однако многое уже сделано без всякого участия государства, точнее во многом даже в противовес той политике очернения, которую в течение многих лет проводили, например, государственные телеканалы и респектабельные печатные издания. Работают военно-патриотические клубы, свой вклад вносит движение исторической реконструкции, действует масса сайтов в Интернете – и все это благодаря просто неравнодушным людям, в том числе и молодежи, которой якобы «все равно».

Нужно ориентироваться не на «готовые рецепты», одобренные в тысяча девятьсот лохматом году, а искать новые пути. Говорить с нынешней молодежью о войне нужно на другом языке, ей понятном, – отличном от того, которым о войне писали и рассказывали в минувшие десятилетия. Некоторые неординарные решения уже есть: вспомним акцию «Георгиевская ленточка» или два проекта, которые начали реализовывать в нынешнем году, – передача на сотовый телефон рингтонов из военных песен и возможность прослушать запись сводок Совинформбюро. Да, решения небесспорные, имеющие массу сторонников и противников, отчасти даже дискредитированные представителями самой целевой аудитории – многие видели фото подростков, подвязывающих георгиевские ленточки на кроссовки (и это еще в лучшем случае). Но это нужные попытки, нужные хотя бы потому, что они не дают войне превратиться для молодежи в дремучее прошлое, в сугубую абстракцию, в ничего не значащие строчки в учебнике. И важно, чтобы эти попытки анализировались, изучались, чтобы даже негативный опыт шел впрок.

У советской системы патриотического воспитания была одна важная особенность – она была всеобъемлющей. Определенное отношение к Великой Отечественной у гражданина старались формировать с самого детства – посредством книг, фильмов, уроков Мужества в школах, внешкольной деятельности («красные следопыты» и т. д.), причем для каждого возраста набор книг и фильмов, направления деятельности были своими. Это правильно и закономерно: военная тема обладает колоссальным идеологическим и воспитательным потенциалом, не использовать который было преступно. Однако сегодня очевидно, что эта система давала сбои и уже в 80-х срабатывала в лучшем случае через раз. Ведь люди, которые сегодня искренне верят в то, что Советский Союз планировал нападение на Германию, а фашистский меч ковался в СССР, тоже не с Марса прилетели: они воспитывались в рамках той же советской системы. Почему система давала сбои? Именно потому, что форма подачи переставала отвечать времени, становилась неэффективной, душилась формализмом и отчетами. И надо иметь смелость это признать.

Сегодня создавать систему воспитания нужно едва ли не с нуля.

Да, незнание молодежью прошлого, тем более такого важного компонента истории нашей страны, как Великая Отечественная война, – это скверно.

Но нет худа без добра, и из этой ситуации можно извлечь пользу – нужно лишь захотеть. Да, многие юноши и девушки о войне не знают ничего или почти ничего. Но ведь это значит, что они не знают о ней и ничего неправильного, что те помои, которые лили на прошлое почти четверть века кряду, в их головы не попали. Их представления о войне – это tabula rasa, и в наших силах написать на ней верные слова, написать правду.

Это сегодня важнее всего.