Само шабашничество как элемент экономической жизни в СССР было в свое время по понятным причинам до предела мифологизировано и (что также было совершенно закономерно) причудливо преломилось в обывательских суждениях. Так что сегодня рядовому читателю довольно трудно понять, как же в рамках зарегулированной плановой экономики могли действовать такие «ударники» совсем не социалистического труда.

Пролить на это свет помогут воспоминания самих непосредственных участников этого процесса – в частности, И. НУРГАЛИЕВА, фрагменты из повести которого мы сегодня представляем. На станицах повести, отвечающей на, пожалуй, самый важный для понимания этого явления вопрос – «как это работало?» – автор делает попытку всесторонне описать шабашничество как экономическое и социальное явление: от причин, которые вызвали его к жизни, до механизма действия и характеристики самих шабашников как социальной группы. Подкупает попытка взглянуть на все объективно, без прикрас – и вот этот взгляд битого жизнью человека не только добавляет произведению убедительности, но и избавляет читателя от определенных стереотипов. В итоге за знакомым всем лакированным фасадом трудового подвига всей страны начинают проступать и личные драмы «маленьких людей», и истинная подоплека самых разных явлений, как положительных, так и отрицательных.

Взгляд назад

Тюменский аэропорт Рощино. Много пришлось мне испытать на этом аэровокзале.

Как помню, аэропорт всегда был битком набит транзитными пассажирами, вылетающими на север.

Осенью 74-го в суматохе у меня исчез чемодан, но, к счастью, я быстро сообразил, что делать (а может, повезло), и «спас» свой чемодан – его едва не сдали в багаж на надымский рейс.

Той же осенью мне срочно нужно было попасть на Самотлор – а билетов не было (такое часто случалось). И я поставил личный рекорд – простоял в толкотне ровно полтора дня, держась за окошко билетной кассы. А как иначе? Без такого упорства не улететь.

И вот год 1976.

Я в Рощино, на душе легко – с авиабилетом нет проблем, потому как у меня при себе всегда документ, по предъявлении которого можно приобрести билет без какой-либо брони. До вылета оставалось совсем немного, когда мне понадобилось по нужде. А как быть с чемоданом? Поручить некому – в пути я всегда один, а нести «туда» портфель, в котором припасено немало деликатесов, не хочу. Ну да ладно – народу мало (редкий случай!), авось ничего не случится. Поставил портфель на подоконник, отсутствовал всего пару минут, но когда вернулся, портфеля моего на подоконнике не было. А ведь в нем помимо продуктов – еще и два японских зонта для жены и ее подруги, но главное – служебные бумаги!

Выбежал на улицу через парадный ход – никого с моим портфелем. Метеором побежал в сторону накопителя – никого, как и на втором этаже. Бегом в комнату милиции – и о чудо! На подоконнике стоит мой портфель.

Забыв сказать «здравствуйте», выдыхаю:

– Это мой портфель.

– Вы в этом уверены? – повернулся ко мне лейтенант.

– Уверен, могу перечислить все, что есть в портфеле.

– А если этих вещей там нет? – спрашивает лейтенант. – Вдруг пропали?

– Нет, вещи еще должны быть там, еще же и пяти минут не прошло.

– А вы не должны оставлять без присмотра свои вещи. Для этого есть камера хранения. Хорошо, разберемся. Садись и читай, – он протянул мне лист бумаги.

Бумага оказалась протоколом задержания, а я был им нужен как понятой при обыске задержанного.

Ба! Лицо знакомое! Вот на тебе! Это ж Юрка-шабашник! Только какой-то грязный, оборванный…

– Как же так, Юра? – спросил я его.

– Вы обознались, я не Юра.

– Ну да, не Юра. Я ведь звал тебя назад, в свое монтажное управление, в бригаду, а ты: «Да что мне твой монтаж, я вот на шабашке строю корпус автобазы, за полгода мне отвалят на “Волгу”»… Забыл?

Как бы там ни было, личность задержанного милиция установила, после чего Юрку отпустили. Милицейский протокол я подписал – перечислил лейтенанту все, что в моем портфеле, а он даже не стал проверять. Оказывается, он сам прихватил мой портфель, чтобы, когда я примчусь в кабинет, получить «добровольного» понятого, – желающих терять время не было, все опаздывали.

– Слушай, что ж случилось? – спросил я у Юры, когда мы с ним вышли из кабинета. – Ведь корпус автобазы сдали хорошо, вовремя… Как ты оказался в таком положении?

– Как, как… Бугор с заказчиком обставили, да еще все мои документы сперли. Теперь я бич и горжусь этим! – Юра неожиданно ухмыльнулся.

Я не знал ни одного бича, который бы не мог поведать какую-то душещипательную легенду о том, почему он стал бичом. Но Юре я поверил сразу – какой ему был смысл стараться меня разжалобить?

Тем временем объявили регистрацию на мой рейс.

Толком поговорить с Юрием мы так и не успели. Я знал о нем совсем немного: когда я был прорабом на монтаже, он работал электросварщиком пятого разряда. Никакими особыми талантами не блистал, зато был податлив на всякие уговоры. Вот кто-то его и уговорил уйти «шабашить» – а в этом деле без сильной воли никак…

С самого начала пребывания на Самотлоре я пытался определить, какой процент прибывающих «на севера» остается успешно работать на определенный срок, а какой отбывает назад на «большую землю». Вел я наблюдения, прикидывал, делал выводы… Старался учитывать разные факторы – например, из какого региона СССР прибыла та или иная группа тружеников. Мои соображения порой вызывали острые дискуссии, но когда пошел третий год моего пребывания «на северах», многие уже прислушивались к моему мнению, многие соглашались – за исключением разве что руководителей, особенно партийных, которые в моих высказываниях видели в первую очередь критику их деятельности.

Впрочем, обо всем по порядку.

 

Десять дней, которые потрясли душу

Все прильнули к иллюминаторам, и я тоже.

Внизу, сколько хватает глаз, темную землю усеивают красные огни – нефтяные факелы.

Так вот ты какой, Самотлор…

Самолет снижается, вот колеса касаются полосы, наваливается тяжесть торможения, и вот уже наш АН подруливает к освещенному – уже обычными огнями, не факелами – зданию аэропорта.

Какая теснота! Едва ли здесь можно найти место, чтобы просто постоять, подумать, расспросить. Толпа выносит меня на улицу, и вот уже в общем потоке я попадаю в автобус. О сидячих местах можно и не мечтать, стоять, втиснутым в угол, и то счастье. Автобус идет до гостиницы – это становится ясно по разговорам пассажиров: некоторые тут уже бывали, знают, что к чему.

Вот и гостиница – небольшая, двухэтажная. Но только успели зайти, а нас уже выгоняют: гостиница служебная, и нам даже не дают дух перевести, навести справки. Выйдите вон – и весь разговор.

Некоторые предлагают искать другую гостиницу, я твердо решил: искать не буду. Двинул назад в аэропорт. После часа топтания на автобусной остановке вернулся в аэропорт, поднимаюсь на второй этаж служебно-пассажирского здания, упорно ищу место для своего чемодана. Теснота, стоять негде – но вот освободилось место возле стены, поставил чемодан, уселся на него: наконец-то хоть небольшая передышка! Наконец-то возможность поразмыслить о начале моей «северной жизни».

Тяжелый запах, шум толпы не дают подумать, отмахиваюсь от друга, с которым летели вместе, – нет желания отвечать ни на какие вопросы. Пытаюсь хоть немного разобраться в происходящем – а все будто кружится, мелькают лица.

Вот гуляет компания – ребята веселые, пьют водку, закусывают, запивают томатным соком, трехлитровыми банками которого заставлен весь подоконник. Хлопнул стакан, запил из банки – и снова начинает с жаром обсуждать со своими друзьями, как скоро им удастся устроиться и как они будут сшибать деньги. Похоже, они тут уже не первый день: заняли две скамейки, места никому не уступают. Коллектив – это хорошо, но есть и оборотная сторона: такой коллектив без выпивки не может. Нет, я уж лучше сам по себе.

Вот на ближнем конце скамейки сидит пожилой мужчина с журналом «Крокодил» в руках. То и дело он отрывается от журнала, смотрит в сторону веселящихся: «Эй вы, будущие бичи, когда пойдете бутылки собирать?» Скажет – и смеется, хотя его никто не слушает.

На других местах играют в карты, спят или просто ждут объявления своего рейса, если есть куда лететь. Мимо меня снуют пассажиры – одни торопятся, толкаются, другие идут нарочито медленно, как бы желая избавиться от тяготеющей над ними власти времени.

Вот высокий мужчина, худощавый, в кирзовых сапогах, брюках цвета хаки, телогрейке и помятой шапке – по-моему, такие шапки носят заключенные. Похоже, недавно вышел, то есть освободился. Неужели прилетел сюда после освобождения в таком одеянии? Вряд ли – наверное, выпустили его здесь, и теперь он хочет лететь домой. Выходит, и здесь имеются места заключения, – хотя где их нет? Вот он идет прямо ко мне, а если спросит о чем, как уклониться от разговора? Нет, смотрит на меня, а потом поворачивается на сто восемьдесят и уходит. Потом снова идет ко мне, смотрит – и уходит. Так повторяется несколько раз, и это не лучше нежелательного разговора. Вот он резко поднимает с пола брошенный кем-то окурок, с наслаждением затягивается. Докуривать он не стал – повернулся на доносящийся с лестницы шум, где с громкой бранью поднимался еще один колоритный персонаж. Дорогу ему уступали – кто с улыбкой, кто с отвращением. Вышагивает – в куртке с капюшоном, в валенках, со свертком под мышкой. Одежда изрядно потрепана, но хотя и видно, что человек устал, на лице его улыбка, а идет он по-медвежьи тяжело.

Увидев долговязого в зэковской шапке, нарочито хриплым голосом кричит:

– Басмач! Ты слышал, что зовет Арзамат? Ты что, не знаешь бичей?

Долговязый – значит, он и есть Басмач – оправдывался, что искал курить. А этот, усталый и веселый, выходит, Арзамат.

– Какой ты бич, если не имеешь даже курить? – Арзамат вытащил из кармана куртки серый комок и протянул Басмачу, но тот закурить не смог, похоже, не было там годных папирос.

– Братцы, дайте человеку закурить! – в голосе Арзамата слышались одновременно интонации клоуна, бандита и нищего.

Публика притихла, кто не спал, повернулись в его сторону. Все смотрели на него со странным интересом и видели в одном лице и клоуна, и нищего, и бандита – в общем, бича.

– Возьми, пожалуйста, – сказал вдруг я, и все головы повернулись в мою сторону. – Только у меня «Север».

Взяв папиросы, он внимательно посмотрел на меня, ловя такой же пристальный взгляд, спросил:

– Абзый, вы откуда приехали?

И, не дожидаясь ответа, отвернулся. Они закурили, я же тем временем, рассмотрев его, понял, что Арзамат молод, только потасканная одежда и затрапезный вид делают его старше. Он меж тем словно играл роль, старательно привлекая внимание собравшихся, и это у него получалось: одни смотрели с интересом, другие брезгливо, а третьи с сочувствием. В его жестах порой чувствовалась угроза, временами он скрипел зубами, словно подчеркивая, что он зверь в своем лесу и что даже тот, кто его не боится, должен избегать встречи с ним. Вот он подозвал своего друга, и они, подложив под головы свертки, улеглись прямо на грязном полу.

Шел третий час ночи, многие уже спали, когда я развернул «Литературку», разложил газетные страницы на полу, положил под голову чемодан и пожелал себе спокойной северной ночи.

Проснулся от толчка в бок – это будила спящих уборщица: кого тычком швабры, кого пинком.

Было пять часов утра.

Весь день прошел в поисках работы. Хорошего мало: люди нужны повсюду, но не я.

У меня нет прописки и жилья, а там, где берут без прописки, специалисты моего профиля не нужны. А на одном предприятии и вовсе смешно получилось – меня уже готовы были принять, но помешало… мое образование: людей с высшим образованием принимать им было почему-то запрещено.

И хотя повсюду расклеены объявления – требуется, требуется, требуется, я так нигде пока и не пригодился.

И вот вечер, и я опять в аэропорту – больше ночевать негде. Не без труда нашел место, расположился. А вот и давешняя компания: уже на своих скамейках, но веселятся поменьше, вместо водки пьют дешевое вино, да и томатного сока на подоконнике уже нет.

Вот Басмач – все так же ходит, будто что-то ищет.

А вот и старик с «Крокодилом»: манит меня пальцем, показывает, что рядом с ним освободилось место. Подхожу, сажусь.

– Что, бичуешь? – говорит он и, довольный, хохочет.

– А ты, похоже, давно забичевался, – отвечаю я, – вижу, привык к здешнему запаху.

– Я сегодня в последний раз бичую! Завтра в общежитии на мягкой койке буду спать! Оформляюсь на работу, а вы так и будете бичевать, пока деньги не кончите, а потом начнете собирать бутылки!

Непонятно, чему он рад. Откуда столько злорадства? Но оказалось, что это было только начало разговора: старик здесь торчит уже больше недели и желает поделиться своими мыслями.

– Ты знаешь, кто такие бичи?

– Нет.

– Это тунеядцы в северном исполнении.

– А откуда они?

– Да откуда угодно! Приехали за деньгами, а получают только «запах тайги».

– Они, наверное, много пили и докатились?

– Да, в основном, но не все.

– Как так?

– А вон, видишь? Парень в белой шапке, он не пьет. У него уже даже на еду денег нет, на работу не принимают, а улететь домой не на что. Вот он уже девять дней обитает здесь, здоровья у него нет, комиссию не прошел, а помочь ему некому. Он уже падал с голодухи, ребята его отхаживали, кормили кое-как.

– А разве тут нет органов, куда можно обращаться?

– А кто его звал, кому он нужен? Ты вот дашь ему денег?

– Нет, конечно. А что он думал, когда ехал сюда?

– Все мы думаем, что хорошо там, где нас нет. А когда в это место попадаем, начинаем бичевать. – И он опять расхохотался, а потом продолжил: – Здесь берут только настоящих специалистов, с опытом. А едут сюда кому не лень. Я вот работал вышкомонтажником, посмотрели на мои документы, и сразу – «пиши заявление». А эти? Они пасли коров в деревне, пусть и здесь собирают бутылки... А ты что умеешь?

– Я инженер, слесарное дело знаю на уровне шестого разряда.

– Э-э, значит, начальником будешь! Ты хоть здоровайся потом, как устроишься, вспомни, как бичевали вместе.

Когда я вышел на улицу подышать, место на скамье заняли, и я устроился опять на полу у стены. Наблюдаю за публикой.

Смотрю на того парня в белой заячьей шапке, на которого старик указал. Тот прячется от взглядов, делает вид, что спит. Вот он встает, идет в угол, где стоит бачок с водой, набирает воду в бутылку и возвращается. Понемногу пьет и смотрит по сторонам. Вот ему предлагают хлеб с селедкой, он отказывается. Тогда предлагавший еду ставит еду на подоконник – мол, возьмешь, когда захочешь. Чуть позже он незаметно поднимается, подходит к подоконнику и, повернувшись к залу спиной, ест. Каково ему, даже и представить сложно.

Уже поздно, кое-где слышен храп. Но вдруг – оживление в зале: похоже, повторяется вчерашний спектакль. Все, кто не спит, смотрят на лестницу, по которой с невообразимым шумом поднимаются Арзамат и Басмач.

Они останавливаются на самом видном месте зала, Арзамат демонстративно вытаскивает из-за пазухи бутылку вина, и они по очереди пьют из горлышка: Басмач молча, а Арзамат с прибаутками:

– Пей, может, не все видели, как пьют бичи! Со мной не пропадешь. Шевели рогами!

Он хочет задеть всех, заставить смотреть на себя – и люди смотрят. Вот он останавливает пожилого человека, требует вина.

– Нет? Найди! Что? Ты меня не знаешь, сейчас узнаешь, – и скрипит зубами, по-боксерски слегка переминаясь на ногах, авось удастся запугать.

Вот он наконец бросает свой сверток на пол возле колонны, ложится, Басмач тоже. Все успокоились – дальше спектакля не будет. Но вот он опять встает и лениво направляется к бачку с водой, но не пьет воду, а, широко расставив ноги и покачиваясь, держась одной рукой за стену, мочится в полиэтиленовое ведро, которое стоит под водяным бачком. Ведро дырявое, моча растекается по полу, – кто-то возмущается, кто-то призывает к порядку, но слышен и другой голос: «Во, нашлись блюстители! Да здесь и так пахнет туалетом!»

Тем временем Арзамат хватает ведро и несет прямо в мою сторону. В двух метрах от меня останавливается и смотрит на меня – я очень хорошо вижу его лицо, возможно, с этого-то момента я и запомнил его: первый бич на севере, которого я вижу и за которым еще долго буду наблюдать.

– Выход там, – говорю я, и он несет ведро к выходу.

Возвращается с пустым ведром, когда все затихли, задумались: видимо, у него тоже нет желания раздражать больше публику, и он, толкнув в бок Басмача, ложится спать. Я тоже, подстелив газетку и проверив все карманы, застегнув все пуговицы, укладываюсь. Да, несладок сон на бетоне.

Следующий день снова не принес удачи. Для меня нет работы – странно, я ведь согласен почти на любые условия. Тут я вспомнил о своем единственном знакомом в этом городе, Михаиле Ивановиче, – именно он, в общем-то, отчасти и «виновен» в том, что я попал в этот город. Как-то, когда мы сидели у меня дома в Стерлитамаке, он за бутылкой водки описал этот город в самых радужных красках и даже обещал помочь найти работу и предоставить ночлег на первое время.

Приехал я к нему перед обедом – как и ожидалось, он был не в восторге и смотрел с опаской, как будто он должен мне, а платить нечем. И вот работники его управы удаляются на обед. Я попросил разрешения закурить, но папиросы пришлось прятать: оказывается, у них курить запрещено. Ну, тут же замечаю, что у него в кабинете, как и в коридоре, столько окурков, что кажется, будто курят все. Он просит закрыть дверь кабинета изнутри, но, заподозрив что-то, сам выходит в коридор, дабы убедиться в том, что все ушли на обед. Возвращается, плотно закрывает дверь и вытаскивает из кармана пол-литровую бутылку «Стрелецкой». Откупоривает, еще раз оглядывается вокруг. Неужели хочет угостить меня? Мне сейчас не до этого, да и закуски я никакой не вижу. Я-то его угощал в Стерлитамаке по полной программе: мясо, колбаса, фрукты, а тут всего бутылка. Но нет, оказывается, угощение не для меня, бутылку он опустошает сам – мгновенно, из горлышка. Потом грустно смотрит на пустую бутылку, переводит взгляд на меня:

– Может, надо было оставить и тебе?

– Нет, спасибо, мне не до этого.

Потом мы идем на обед, а бутылку он по пути бросает под забор:

– Здесь бутылки сдают только бичи.

Обедаем мы в вагоне-столовой, которая принадлежит другой конторе, – очередь, теснота, ругань. Чужих тут не любят.

– А мы что, с Америки? – вопрошает кто-то из обиженных «чужих».

Михаил Иванович был завсегдатаем ресторана «Ашкадар» – только мы там бывали всегда шумной компанией, а он всегда один. Для меня ресторан был в какой-то мере местом самоутверждения или, как шутил я иногда, «моим университетом», а для него ужин в ресторане был своего рода ритуалом: он был постоянен в выборе меню и всегда заказывал сто пятьдесят граммов водки к ужину. Он всегда говорил о работе, о рыбалке, о своей поношенной одежде, но я никогда не мог понять, доволен он своей жизнью или нет.

Похоже, у него никогда не было планов на будущее, – он не мечтал, никого не ждал, избегал конфликтов, ко всем относился с заметным подозрением, старался показать себя бережливым, но казался всегда жадным, боялся упускать даже мелкие удачи и почти не имел случаев радоваться. Все, чего он достиг за всю свою жизнь, – это возможность спокойно выпить вечером сто пятьдесят граммов водки: это его традиция, желанная и доведенная до совершенства. Да, он был малозаметный алкоголик. Я внимательно следил, как он с грустью наливал свою последнюю рюмку и уходил после опустошения рюмки, а на мое предложение выпить еще рюмку за мой счет отвечал: «Мы еще успеем с тобой». Он редко садился за чужой стол, пил пару рюмок, а вообще старался быть ближе к людям щедрым, добрым. Да, в молодости я думал, что крохоборы не могут стать алкоголиками, но оказалось, что есть алкоголики, которые становятся таковыми именно благодаря возможности пить за чужой счет.

Именно здесь, на севере, мне предстояло понять суть фразы: «За чужой счет пьют и трезвенники, и язвенники». Михаил Иванович был из тех, кто любит «принять» за чужой счет. Пообедав, мы с ним зашли в его комнату в общежитии – как он говорил, тут его все знают и уважают, так что проблемы с ночлегом на три-четыре дня не будет. Но когда мы пришли в общежитие, он начал ворчать: мол, ребята, которые живут с ним, неважные, могут украсть, если что не так положишь, дружбы нет, приходится терпеть, деваться некуда и так далее. Что ж, намек понят, и вот я уже на пороге общежития и только слышу в спину: «Если устроишься – заходи, посидим».

Ну, это вряд ли.

А пока меня ждет шумный, зловонный аэропорт.

В этот день я оказался в зале аэровокзала и успел захватить место на скамейке.

Компания, что веселилась в первый день, совсем скисла – не то что других не замечают, стараются даже друг на друга не смотреть: носы повесили, даже выпить, похоже, не на что. А я свои двести рублей отнес в сберкассу: кто знает, что меня ждет? Экономлю, курю только «Север», питание двухразовое – одним словом, аскет.

Со мной рядом сидит здоровый молодой парень, молчаливый. Но все-таки знакомимся: оказывается, почти земляк, из Челябинска, зовут Николай, приехал на заработки, начал устраиваться в тампонажную контору, но комиссию не прошел.

– Но ты ж здоров как бык! Если у тебя, они считают, «проблемы со здоровьем», то что ж со мной-то будет?

– Да силы-то у меня хватает, могу работать за двоих, – машет рукой Николай, потом стучит по голове. – У меня вот с этим проблемы.

– Проблемы… А ты сам раньше что, не знал?

– Знал… Но думал, если работать могу, значит, возьмут, а здесь порядки не те.

– Что думаешь делать?

– Что думать? Надо домой. Только вот как? Денег-то нет.

– Телеграмму дай, пусть пришлют.

– Некому давать, здесь должны быть знакомые, но я их не нашел.

– Да, хорошего мало… Надо ведь что-то придумать.

– Куда только сегодня не ходил! На хлебозавод просился грузчиком – не берут, заходил в милицию, горисполком – говорят, ничем помочь не можем, мы тебя не звали.

– А ты верил, что они могут помочь?

– Нет, конечно.

– А чего ходил?

– Не знаю. Я вот думаю – все пишут о том, что надо обо всех заботиться, а делается все наоборот, нет никакой справедливости. Я читал Библию, там все написано правильно, а почему не соблюдается Библия, не знаю. Нам говорят, что у нас есть права, а что я могу делать со своими правами, какой мне с них прок? Нас учат, что деньги не самое главное, – а что главное, я не знаю. Вот ты человек грамотный, скажи – что я должен делать в этом положении? Воровать, грабить нельзя, заработать невозможно, просить не у кого, да и не принято у нас так делать. Выходит, мое положение не предусмотрено обществом, его правилами. Тогда кто я есть? Вот у верующих не так, в трудностях они делятся, это их закон, да, в Библии написано об этом немало, там все предусмотрено – должны быть бедные, если есть богатые. У нас нищие не предусмотрены, а я чем лучше нищего? Наверное, только тем, что не могу, не имею права просить. Нет, мне непонятна наша система.

Что я мог ему ответить? Да он и не нуждался в ответе – ему как минимум нужны деньги на билет до дома. А этим помочь я ему не мог: кто знает, может, и меня ждет такая же судьба?

К реальности вернуло меня оживление в зале. Неужели снова Арзамат? Да, это он со своим верным оруженосцем Басмачом. Какой же силой обладает этот грязный бездельник, если все ждут его появления!

Вот он на пару с Басмачом начинает очередную клоунаду: пристает с разговором к кому-либо, себя восхваляет, собеседника унижает. А публика смотрит…

В этот вечер он подошел ко мне: я уже настроился говорить с ним не как с бичом, а как с человеком равным. И он, видя в моих глазах негласное понимание, обращается приветливо, без острых и грубых шуток:

– Дай закурить, Гали-абый!

Говорит без своих клоунских ужимок, зубами не скрипит, в боксерскую стойку не встает.

– Закури, тебе будет легче, – я достаю пачку папирос.

Арзамат берет только одну, прикуривает от зажженной мной спички и, затягиваясь, спрашивает:

– Как с работой?

Видя безнадежность в моем лице, продолжает:

– Ты здесь будь осторожен, здесь нас не любят, возьмут только, если узнают, что будешь пахать за них.

– А ты как?

– А я бич, ни на кого не работаю, с работы уволили, поболел, а справку не смог достать, в больницу попасть тут трудно, вот недавно все документы потерял, пьяный был.

Тут Басмач потрогал его за плечо, и они, крича и ругаясь, пошли к выходу. Я тоже решил перекурить на воздухе: спускаясь по лестнице, увидел их уже под лестницей, разливающих в стакан «тройной». Да, у каждого свой напиток.

Довольно долго простояв на улице, я, поднимаясь на второй этаж, понял, что опоздал на очередное зрелище Арзамата. Он затеял потасовку с двумя мужчинами, видимо улетающими пассажирами, – они отряхивались, брезгливо смотря на него, а он медвежьими шагами направлялся к выходу, ища что-то в кармане. Но ему не удалось дойти до лестницы: со скамейки поднялся высокий блондин в белой рубашке и в темном костюме, подбежал к Арзамату сзади и ударил его в правый висок.

Арзамат покачнулся, первые двое тут же повалили его, и вот трое бьют лежащего ногами. Да, счастье твое, Арзамат, что не все хотят твоего избиения, – троих осаживают возмущенными криками, а белая рубашка блондина уже забрызгана крупными красными пятнами крови Арзамата.

Арзамат встает долго и тяжело, держась за лицо рукой. В полной тишине идет к выходу, оставляя лужу крови на грязном бетоне пола. Я не переношу вида человеческой крови, поэтому спускаюсь на первый этаж и опять выхожу на улицу. Но любопытство сильнее, и я возвращаюсь в здание. Оказывается, приехали дружинники и милиционер, – узнав, что избит бич, они смеются, мол, так и надо, жаль, что не задержали его. Ничего, он еще попадется…

Они уходят, а уборщица затирает кровь.

Так хочется, чтобы поскорее настало утро!

Выхожу на улицу и вижу Арзамата, который уже успел заклеить рану лейкопластырем. Я даю ему папиросу, и мы вновь поднимаемся на второй этаж.

Нахожу место поудобнее, стелю газету – надо спать.

…Но вот первый барьер взят – меня берут на работу! Неважно, кем и куда, важно, что буду зарабатывать, если пройду медкомиссию. У меня в военном билете отметка о болезни, мне нельзя жить и работать на северах, я это знаю, но надеюсь обвести медиков вокруг пальца.

Вот я в городской поликлинике. В коридоре просто невообразимое количес­тво людей, не дай бог здесь заболеть. А ведь пройти надо десяток специалистов! Работаю локтями, занимаю очередь сразу в несколько кабинетов, – давка, ругань, но мне везет: я прошел рентген, а это, говорят, самое трудное. Результат будет через два дня, сегодня еще сдам кровь, а там легче пойдет, глядишь, дня за три уложусь, тогда как многие по неделе комиссию проходят.

Вижу знакомое лицо. Да это же Николай! Стоит задумчивый, как святой из Библии, о котором говорил. Спрашиваю:

– Ты что? Устраиваешься?

– Да нет, сдал анализ крови. Мне сказали, что можно кровь сдавать за деньги, – хочу на обратный билет набрать.

Разговаривать долго нет времени, и я, пожелав ему удачи, пробираюсь дальше по коридору. Умудряюсь пройти еще одного врача и бегу вниз, сдавать кровь на анализ. Говорят, можно сдать после обеда. Что ж, после обеда, когда я занял свое место в очереди, опять увидел Николая и даже не сразу узнал его – он был бледный как бумага. Он сам подошел ко мне: говорит, ему дали талон на обед в ресторан да еще сорок рублей, а крови сдал больше полкило, потому и бледный такой. Он пожал мне руку, объяснив, что сегодня улетает домой, я пожелал ему доброго пути. И подумал невпопад – если здесь такой бардак, может быть, никто моих болезней и не заметит?

Вот я снова на аэровокзале. Занимаю удобное место, размышляю, глядя на толпу. В этот город можно попасть только самолетом, а что было бы, если бы была другая дорога, даже и не знаю. Жизнь здесь особая, наверное, если бы я не провел десяток ночей в аэропорту, я бы смотрел на этот город по-другому. А тут я насмотрелся вдоволь, и остался на душе тяжелый осадок.

Прошло десять дней, как приземлился мой самолет, и за эти десять дней я ни разу даже ботинок снять не сумел – ужасное ощущение. Но вот, наконец, на одиннадцатый день я в общежитии – есть душевая с горячей водой, кровать с мягкой постелью.

В первую очередь я вымою ноги и дам им отдохнуть. Ведь, как здесь любят говорить, «волка ноги кормят».

Да, они еще покормят меня.

Я в это верю.