…И БЫЛА РАДОСТЬ БЫТИЯ

12 августа 1980 года в Уфе произошло, на первый взгляд, обычное, а на самом деле историческое событие: родились дети, своим криком возвестившие миру о том, что их город стал «миллионером» и может быть отныне причислен к мегаполисам.

С тех пор прошло тридцать лет. В столице Башкортостана семь административных районов. Уфимцы привыкли к ним. Кажется, так было всегда. Всегда были проспект Октября, соединяющий север и юг города, «Восьмиэтажка», улица Первомайская, Салават Юлаев на вздыбленном коне… Но если дать волю воображению, то за далью столетий можно увидеть совсем другую Уфу: деревянную и одноэтажную, карабкающуюся по склонам оврагов, с куполами церквей.

Город строился, матерел, рос вширь и ввысь. Год от года развивалось его хозяйство, прибавлялось жителей. В 1936-м в Уфе проживало свыше 200 тысяч человек. Возникли трудности в управлении. И тогда было решено разделить город на два административных района. Одному дали имя Ленина, основателя первого в мире государства рабочих и крестьян. Другому – Кирова, руководителя ленинградских коммунистов. Позднее в Уфе появятся Сталинский, Молотовский, Ждановский районы. Политическая конъюнктура, ХХ съезд КПСС сотрут с карты города эти имена. Ленин и Киров устоят.

Ленинский не был похож ни на один район города. Особое географическое положение, специфика предприятий, обосновавшихся на его территории, быт и нравы коренных, выросших на его почве жителей делали его в своем роде уникальным.

Эта уникальность проглядывалась во всем. Что ни микрорайон, то своя удивительная история. Чего стоит только одна Нижегородка! В начале XIX века ее землю заселили крестьяне графа Шереметева из Нижегородской губернии. В предреволюционные годы здесь была спичечная фабрика, один лесопильный, 7 кожевенных и 10 кирпичных заводов. На современников Нижегородская слобода производила хорошее впечатление: крепкие, добротные дома говорили о трудолюбии и достатке их хозяев. По веро­исповеданию население ее было достаточно пестрым. Согласно переписи от 19 апреля 1886 года здесь проживали 832 православных, 434 раскольника, 424 магометанина и 6 иудеев.

Трудящийся народ был неоднороден. Партия большевиков создавала нового человека, и здесь у нее были несомненные трудности. Так, в Промторге «имели место» хищения и растраты на сумму 23900 рублей. На обувной фабрике председатель фабкома при переезде из одного помещения в другое растерял часть индивидуальных договоров социалистического соревнования. В общем, создание нового человека затягивалось. Руководству района приходилось жить и работать с обыкновенными людьми. Они знали горечь бед и утрат, однообразие буден, радость праздников. Они могли просто так, ради куража, поставить трудовой рекорд и прогулять ввиду похмельного состояния рабочую смену. Их надо было воспринимать такими, какими они были, со своими достоинствами и недостатками.

В 1936 году, как, впрочем, и сейчас, одной из самых острых проблем была жилищная. В среднем на одного жителя района приходилось около 4-х квадратных метров жилья. Но Ленинский район строился. В первую очередь возводили школы, родильные дома, детские ясли.

В 1937 году исполнялось 20 лет Великой Октябрьской социалистической революции. Существовал неписаный закон: к знаменательным датам, кровь из носу, надо делать трудовые подарки. И они, конечно же, готовились. Предполагалось подать в город воду по новому водопроводу, продолжить трамвайную линию… Улицы одевались в асфальт. На содержание скверов и аллей, посадку новых деревьев выделяется 45 тысяч рублей.

Стиль жизни и одежды в 30-е годы был полувоенный. Руководители партии и Советского государства носили гимнастерки, кители, сапоги. В коридоры исполкомов проникла полувоенная терминология. Бытовало такое понятие, как мобилизация средств (сегодня мы бы сказали «сбор налогов»). План мобилизации средств включал: подоходный налог, культсбор, земельную ренту и налог со строения. Судя по отчетам, собираемость хромала на обе ноги. В одном квартале план был выполнен на 88,3 процента, в другом – всего лишь на 33,8 процента.

Одна из самых ярких примет довоенного времени – рабфаки и школы для взрослых. В Ленинском районе было З рабфака – педагогический, сельхоз и «Востокстали» – и 30 школ для взрослых. Тысячи людей, не сумевших получить систематического образования, тянулись к знаниям. Возраст учеников значения не имел: за одной партой в пятом классе могли оказаться молодая мать и седоусый рабочий.

Люди жили трудно, голодно, но не бездумно. Они влюблялись, справляли свадьбы, рожали детей, праздновали новоселья. Была «ежовщина», репрессии, и при этом была радость бытия. Мирная жизнь казалась незыблемой, вечной.

…В марте 1941-го в Ленинском районе проходил слет стахановцев. Через три месяца многие его участники добровольно отправились на фронт: началась война, которая впоследствии будет названа очень точно Великой Отечественной.

 

ДВОР В МОНАСТЫРЕ

Каюсь: я долгие годы был равнодушен к краеведам и краеведению. Может быть, потому, что со дня рождения до тридцати шести лет жил в Старой Уфе, на улице Сочинской. Прежде у нее было имя «буревестника революции» Горького. Но когда Уфа объединилась с Черниковском, появились две улицы Горького. Старой Уфе подарили Сочинскую. Между тем первое название улицы – корневое, из вековых глубин – Большая Усольская.

Наш двор № 10 в народе звали КВЖД или Монастырь. Лихие и дерзкие парни из этого двора наводили страх на всю Старую Уфу. Почему его прозвали КВЖД, я знал: немало семей, живших в этом дворе, приехали в 1935 году из Северной Маньчжурии (с Китайско-Восточной железной дороги). А вот почему Монастырь?.. В послевоенные годы во дворе была городская больница. Занимала она старинное, непохожее на другие здание. Говорили, что больница расположилась в церкви, а наш двор – бывшая обитель монахинь. Спустя много лет я узнал, что жил в Благовещенском монастыре, точнее на его территории.

Строители монастыря выбирали место с умом: двор № 10 очень удобно, как в колыбели, «разлегся» над Белой. Потом я понял, какое это счастье, жить на берегу реки. Я спускался к ней, когда мне было плохо. И ее воды успокаивали меня.

В детстве, отправляясь пешком по улице Октябрьской революции в центр, мы говорили: «Я пошел в город!» И это, видимо, не случайно. Наш двор напоминал деревню. Каждая семья имела сарай и колодовку. В колодовке – дрова, в сарае – всякая живность: козы, куры, свиньи и даже коровы. Нашу семью во время войны кормила коза Зойка.

Мальчишкой я ходил в Республиканский  противотуберкулезный диспансер, где работала моя мать. Там были удивительные медсестры и врачи. Я помню их имена, как таблицу умножения: Огородников, Ракитин, Элькинд, Погодин… Врачи были отменными диагностами и хорошо знали целебную силу слова. Был такой врач – Швей (он ослеп в заключении). Со мной, пятиклассником, Швей говорил как с коллегой. О музыке, литературе, кино. Обращался непременно на «вы».

В начале 50-х гг. прошлого столетия, когда я спешил по утрам на занятия в авиационный техникум, на моем пути из дождя, снега или тумана непременно выступал могучий Троицкий собор (теперь на этом месте Монумент  дружбы). Получается, что мое детство и юность прошли у истоков города, у его начал. Уфа вошла в плоть и кровь моих босоногих, не знающих отцов одноклассников. Какое тут еще краеведение?..

Принято считать, что оно воспитывает любовь к Отечес­тву. Нам это было ни к чему. Больших патриотов, чем мальчишки военной поры, трудно было отыскать. Они учились и жили в стране, которая раздавила фашизм, и этим гордились.

Уфа никогда не была однородной. Она состояла из множес­тва «автономных государств». Это Старая Уфа, где я жил, Архиерейка, Толчок, Нижегородка… У каждой автономии был свой неписаный устав, кодекс поведения и своя, иногда очень жестокая, мораль.

…Забавно: часть улицы Ленина (от парка имени А. Матросова до Главпочтамта – места свиданий) мы называли Бродвеем. Там всегда по вечерам собиралась (кучковалась, как тогда говорили) молодежь. Сейчас, наверное, никто не поверит, но в нашем городе в послевоенные годы на остановках занимали очередь на автобус!

Когда начали строить нефтеперерабатывающие и другие заводы, в город по оргнабору приехали сотни, тысячи крестьян. Они жили в невыносимых условиях. Однако выжили и нарожали детей, которые стали стопроцентными горожанами.

Но вот пришел мой час, и я попрощался с Сочинской. Спасибо первому секретарю ЦК КПСС, председателю Совета Министров СССР Никите Сергеевичу Хрущеву: при нем строили много относительно дешевых пятиэтажек. Началось великое «переселение народов».

Хрущевки – великое благо. Можно, конечно, над ними потешаться, но когда люди переезжали в них из бараков, они были счастливы. Одно время отечественные юмористы зубоскалили по поводу коммунальных квартир. Я прожил в такой квартире тридцать шесть лет. Случались, конечно, ссоры между соседями, но в основном мы жили дружно. Всем двором, от мала до велика, выходили на субботники. И в горе, и в радости были вместе.

С возрастом человек начинает идеализировать прошлое, потому что там, в прошлом, осталась его молодость. Мне, разумеется, ближе и теплей Уфа сороковых-восьмидесятых.

За последние годы город удивительно изменился. Он становится краше день ото дня. Мне приходилось общаться с актерами из Омска, Екатеринбурга, Челябинска, Москвы, Петербурга. Всем нравится Уфа. Это белый (по материалу), светлый город, в один голос говорят они.

Сегодняшняя Уфа неустанно преподносит архитектурные сюрпризы. Появляются чрезвычайно интересные, оригинальные дома, вставки. У авторов проектов есть и знания, и вкус, и творческая фантазия. Типовые «коробки» меркнут от такого соседства. Одно из уфимских чудес – бывший Дом политпросвещения. Теперь здесь Национальный молодежный театр имени Мустая Карима.

 

«КТО ЕСТЬ КТО»

 

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОРОДСКОГО СОВЕТА

– Я не хотел бы употреблять такие слова, как «долг», «обязанность». Скажу только, что привык пахать сутками. И когда видишь, что большинство депутатов поддерживает тебя, то понимаешь, что их предавать ты не имеешь права, – так говорил председатель Уфимского городского совета, а впоследствии еще и почетный гражданин города Уфы Михаил Алексеевич Зайцев.

С женой своей Светланой будущий городской голова познакомился по месту жительства, в общежитии электролампового завода (он тогда возглавлял заводской комитет комсомола). Была, по нормам тех далеких лет, комсомольская свадьба. Поначалу молодожены жили в бытовке, у коменданта общежития, потом им выделили комнату в трехкомнатной квартире. Типичное, характерное для многих советских функционеров начало.

Михаил Алексеевич возглавлял городской совет и исполком в трудное и очень интересное время. Двести депутатов нередко превращали заседания горсовета в митинги. Ораторы не подбирали выражений, для них не существовало авторитетов. Зайцеву доставалось по первое число. В газетах появлялись карикатуры. Журналисты на пресс-конференциях задавали каверзные, неудобные вопросы. Михаил Алексеевич в любой обстановке сохранял самообладание, не раздражался, не терял присутствия духа.

От острых тем и вопросов он не уходил, бывало, пресс-конференции продолжались несколько часов. Зато Зайцев был уверен: журналисту не надо будет, как факиру, вытаскивать факты из своего рукава. Он все, что хотел, узнавал от первого лица.

Зайцев немало странствовал по свету, был в Австрии, США, Франции, Германии. Подписывал контракты. Иногда приходилось работать по уплотненному графику и спать по три часа. В те годы были закуплены асфальтобетонная установка, дорожное оборудование, запущена линия по разливу пива, построен модуль по производству колбас на мясоконсервном комбинате, введены в действие мини-пекарни…

Михаилу Алексеевичу довелось выступать в городском парламенте германского города Галле. Депутаты отнеслись к нему настороженно, если не сказать недоброжелательно. Для выступления Зайцеву отвели всего семь минут. Это сыграло положительную роль. Он досконально продумал свою речь, сконцентрировался на главном, был решителен и собран.

– Нам не нужна гуманитарная помощь, – сказал, в частности, уфимский мэр. – Живется нам тяжело, но мы не хотим побираться. Готовы на взаимовыгодных условиях сотрудничать с вами в экономической сфере.

Зайцева провожали аплодисментами.

А в Союзе российских городов Михаил Алексеевич разочаровался: в его деятельности преобладала, увы, политика.

В пору зарождения рыночных отношений уфимский мэр не очень симпатизировал тем, кто занимался бизнесом «купи-продай». Ему больше были по душе производители, созидатели. И еще. Он старался быть объективным и оценивать человека не по его характеру, иногда довольно скверному, а по деловой хватке.

…Свободного времени, понятно, у Зайцева было немного. Но на волейбол он его находил. Как-то ветераны волейбола провели турнир трех городов: Бирска, Уфы и Благовещенска. Уфимцы победили.

Зайцев признавался, что любит исторические романы и прозу военных писателей, стихи Блока, Ахматовой и Есенина. Мечтал добраться до детективов – хорошего средства от усталости.

УЧЕНЫЙ–МЕНЕДЖЕР

Мы познакомились в 1998 году. Тогда Институту проблем нефтепереработки Академии наук Республики Башкортостан было 42 года. Столько же и его директору – Эльшаду Гумеровичу Теляшеву. По чисто внешним приметам Теляшев родился в сорочке. В 35 лет он уже доктор технических наук. Позднее профессор двух университетов – Башкирского государственного и Уфимского нефтяного, член совета директоров топливно-энергетического комплекса и экспертного совета Кабинета Министров РБ.

Лучше других о нем говорил, пожалуй, такой факт: Эльшад Гумерович руководил межвузовской лабораторией, которая моделировала управление технологическими процессами. Она не имела своего помещения, ее никто не поддерживал материально. В этом, если угодно, было знамение времени: ничего ни у кого не просить, не хныкать, зарабатывать самим.

Вопрос: зачем Эльшаду Гумеровичу понадобилась эта лаборатория? Разве в Институте проблем нефтепереработки не было проблем? (Такой вот получился каламбур.) Сколько угодно, но так уж он устроен: ему хотелось все испробовать и везде добиваться результатов. В полемическом пылу Теляшев утверждает, что он по натуре не ученый, а организатор, управленец. В школе и нефтяном институте был комсоргом. Комсомольской карьере помешали длинные волосы, компрометирующие хрестоматийный образ советского молодого человека, и своенравный, независимый характер. Он отвоевал для себя право свободного посещения института и хотел, чтобы оно распространялось на всех.

С наибольшей полнотой его организаторские способности раскрылись в стройотрядах. Начинал он рядовым бойцом, а закончил руководителем интернационального лагеря в Башкирии и ГДР.

В 70-е годы по школам и вузам пронеслась эпидемия: мальчишки-битломаны взяли в руки электрогитары и запели. Эта напасть привела Теляшева-студента в клуб самодеятельной песни. Он долгое время возглавлял его. Институтские барды работали на славу, как профессиональные артисты. Случалось, давали по 250 концертов в год. Пристрастия в музыке? Кроме А. Градского и Ю. Шевчука – это джаз, Led Zeppelin, Deep Purple, Queen.

«Лестница в небо» – так, кажется, называется одна из самых знаменитых композиций «Свинцового дирижабля». Взбираясь по ней, в августе 1997 года Теляшев оказался в кресле директора института проблем нефтепереработки. У него появилось больше возможностей реализовать свои планы, идеи, но и забот невпроворот. Экономическая нестабильность, конкуренция на сырьевом рынке, политическая конъюнктура – кажется, были все условия для того, чтобы посадить институт на мель. На опытном заводе, принадлежавшем институту, крупнейшему в России, 150 уникальных пилотных установок были законсервированы. Не было заказчиков с деньгами. Но завод дышал, работал, жил. Он выпускал превосходный тосол, мастики, битумные эмульсии, омыватели для стекол.

В двусмысленном, непривычном для себя положении оказался Теляшев. В институте было много «стариков». Один из них, Генрих Артурович Берг, начал здесь работать в тот самый год, когда Эльшад родился. Берг писал отзыв на его дипломный проект, рецензировал кандидатскую и докторскую диссертации. И вот он, Эльшад Гумерович Теляшев, должен был его озадачивать. Он уважает «стариков»: они молоды духом, быстро реагируют на перемены, и – это главное – у них железное воспитание. Получил задание – выполнил его точно и в срок.

Тревожило другое: рынок жесток и бессердечен, ему противопоказана гуманная уравниловка. Привыкшим к государственному финансированию и государственным заказам специалистам нелегко усвоить ту истину, что отныне их знания и интеллект – не что иное, как товар, и его надо наиболее выгодно продать. Ученому приходится заниматься коммерческой деятельностью. Искать покупателей, размещать рекламу, участвовать в тендерных торгах. Теляшев твердо убежден, что институт не может содержать отдел, который не обеспечил себя работой. Это безнравственно по отношению к другим сотрудникам.

Став директором института, он, конечно же, в чем-то и проиграл: такова логика жизни. Некогда почитать, посмотреть хороший фильм. Когда ему звонит приятель, которому хочется поделиться новостями, он ему говорит: «Извини, у тебя тридцать секунд».

– Многие наши с вами соотечественники с каким-то патологическим упорством твердят об отсталости России. Что вы на это скажете? – спросил я Теляшева.

– Не каждая страна может сделать и запустить ракету. У нас это получается, – ответил он. – Я бы не стал распространяться о нашей слабости. Пока нам тяжело, но мы выдюжим, как бывало уже не раз.

 

МОСТ ИЗ ПРОШЛОГО В БУДУЩЕЕ

В книге «История Уфы. Краткий очерк» (Башкирское книжное издательство, Уфа, 1981) читаю: «В 1956 году прекратила существование Оренбургская переправа через р. Белую. В канун Октябрьских праздников в торжественной обстановке открылось движение по постоянному автогужевому мосту вместо плашкоутного, наводившегося каждую весну. Это значительно улучшило связь центра Уфы с Демским районом, пригородами и югом республики».

Рассказывает Иван Семенович Кураков:

– Я начал работать в мостоотряде № 30 в удивительное время, как я теперь понимаю, поистине историческое. В 1952 году наш коллектив приступил к строительству в Уфе первого автодорожного моста через реку Белую. Люди, проезжающие по этому мосту-красавцу, не догадываются, в каких муках он рождался. Тогда преобладал ручной труд. Пять массивных фундаментов под опорами моста возводились с помощью кессонов. Кессонщики работали в камерах по 4 часа, на глубине до 20–25 метров, под давлением 1,5–2 атмосферы. Они вручную разрабатывали скалистый грунт. Как водится у нас в России, после кессонных работ нарушались правила декомпрессии (постепенного перехода от высокого атмосферного давления к нормальному). Это приводило к страшной кессонной болезни. Ее признаки – боли в суставах и мышцах, головокружение, расстройство речи и даже паралич. В медпункте круглосуточно дежурили фельдшеры. Они помещали заболевших кессонщиков в барокамеры и постепенно, снижая давление с рабочего до нормального, снимали боль, приводили их в обычное состояние.

Чтобы кессонщики не ушли в камере под землю, женщины укладывали в надкессонную часть фундамента бетон. На вооружении у них были лишь совковые лопаты. Мне, молодому мужчине, контролеру лаборатории, стыдно было видеть, как бетонщицы, мокрые от пота, в нижнем белье, брюках и резиновых сапогах орудовали тяжеленной лопатой, нагруженной бетоном.

Кессонные и бетонные работы велись круглосуточно, никаких выходных и праздников. Теперь все это в прошлом. Наш мостоотряд построил множес­тво мостов. Но для меня самым главным и неповторимым остается тот, первый…

Была б моя воля, отпечатал бы этот рассказ Куракова миллионным тиражом и вручал его каждому, кто въезжает на мост.

 

РЕКТОР

В начале 1998 года в УГНТУ (Уфимский государственный нефтяной технический университет) пожаловала аттестационная комиссия из Москвы. Один из ее представителей только сошел с трапа самолета – и сразу предложил ректору А. Шаммазову: «Давай посмотрим материальную базу».

В учебном корпусе ему показали буровую установку, и он был сражен наповал: в столице студенты многих технических вузов проходили тогда производственную практику… в библиотеках.

Шаммазов с удовольствием знакомил московских гостей с университетом. Он не раз бывал в Западной Европе, но такого уникального вуза, как свой, не встречал. Университет готовил специалистов – нефтяников и газовиков – по всему производственному циклу, начиная с геологоразведки и заканчивая нефтепереработкой. Ученые нефтяного выполняли такой же объем работ, как и Академия наук Башкортостана. А спортивно-оздоровительным комплексом восхищались все без исключения. Его помогали строить такие могучие компании, как «Баштрансгаз» и «Транснефть».

…Ректором Айрат Мингазович Шаммазов стал в 1994 году. В должности проректора ему было тесновато, хотелось большего простора, более масштабной работы. И когда ученый совет выбирал ректора, группа преподавателей предложила свою кандидатуру – Шаммазова. У него было пять конкурентов, но он победил.

В стране складывались рыночные отношения, не обошли они стороной и вузы. Шаммазов вполне комфортно чувствовал себя в рыночной стихии: он был мобильным, гибким, умел быс­тро перестраиваться. Надоело каждый пустяковый вопрос согласовывать с Москвой. Известность нефтяного давным-давно перешагнула границы республики, России. Сюда ехали за знаниями молодые люди из Перми, Южно-Сахалинска и Уренгоя, Индии, Сирии и Китая. Здесь стали учиться студенты по контрактам и целевым договорам. Шаммазов организовал в университете отдел маркетинга и управления. Рыночником себя он почувствовал давно, еще в студенческие годы, когда в проф­коме отвечал за социалистическое соревнование. Позднее короткое время возглавлял Совет уфимских предпринимателей.

Жизнь не баловала Айрата Мингазовича, он знал не только победы, но и поражения. Переносил их без паники, с достоинством и двигался дальше. Характер у него взрывной, импульсивный. Тут подстерегает опасность: можно, потеряв контроль над собой, сорваться. Соратники все понимают и прощают: Шаммазов болеет за дело. Но ему приходится общаться не только с ними…

Расслаблялся ректор обычно в бане. Играл в футбол или бильярд. На даче бывал редко, наездами, – дефицит времени.

Айрат Мингазович с юных лет был энергичным, активным человеком. Детство его прошло в военном городке в Германии. Там ему, пионеру, доверили вручать Маршалу Советского Союза Р. Малиновскому сувенир – письменный прибор. В начале шестидесятых он рапортовал другому маршалу, А. Гречко, и самому Н. Хрущеву – первому секретарю ЦК КПСС, председателю Совета Министров СССР.

Отец служил в Германии главным бухгалтером полевого госбанка в звании майора. К нему на чай запросто заходили земляки – рядовые хозяйственной роты из Буздяка, Кумертау… Чувство родины, землячества превыше всего, оно не признает чинов.

Однажды в Лондоне Шаммазов вошел в старинный собор. Поставил свечу в память о своем отце. Как знать, может быть, он оттуда видит сына?

 

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ

Когда Владимира Михайловича Паращенко назначили генеральным директором Уфимского моторостроительного производственного объединения, один кадровик заметил: «Я бы ему сразу Героя Советского Союза дал». И пояснил: «Только за то, что он согласился возглавить такое предприятие. Тут нужна и смелость, и отвага».

Жена о его назначении узнала случайно, от своих сослуживцев. Он ей сказал: «А что изменилось? Живи как жила, спокойно». Он был уверен в себе. Ему всегда сопутствовала удача. Когда был заместителем директора завода по литью, вынужденно возглавил один из цехов. Вот где была полная анархия: карты, прогулы, пьянки. Случалось, намеренно ломали станки. Паращенко навел порядок. Директор это оценил.

Свою команду Владимир Михайлович формировал, руководствуясь такими принципами. Во-первых, чтобы люди были преданы объединению. Во-вторых, чтобы их личные интересы отступали на второй план перед интересами предприятия. В-третьих, чтобы это были хорошие специалисты. Главное, ему нужны были люди, на которых можно положиться, которые никогда не подведут и не предадут.

Вступая в должность генерального, Владимир Михайлович знал, что потолка своего он достиг еще тогда, когда работал заместителем директора по материально-техническому снабжению. Он тогда чувствовал себя сильнее директора. У него было больше власти. Паращенко командовал железнодорожным, воздушным, водным и автомобильным транспортом. В его распоряжении был сильный финансово-снабженческий аппарат.

Перестройка Владимира Михайловича обманула, как и многих других. Поначалу он радовался: «Наконец-то рухнули обкомовские и горкомовские цепи. Не будет давить тяжелым грузом партийный билет. Теперь я нормальный человек». Раньше почти каждую неделю вызывали, что-то требовали, приказывали, воспитывали. Теперь предприятиям дали возможность работать свободно. Но свобода обернулась полной неразберихой в финансовых и экономических делах. Паращенко доверился заказам, надеясь, что в новом году объединение будет работать, как всегда, стабильно. Но когда пришел новый год, все предприятия, связанные с УМПО, дружно от своих заказов отказались: российский парламент не утвердил бюджет на оборону. Ответственность за многотысячный коллектив давила на плечи, сердце тяжелым, неподъемным грузом. Это когда был старшим мастером, все ему было нипочем, все, казалось, по силам. А теперь он был генеральным. Статус совсем иной…

У Владимира Михайловича немало высоких государственных наград. Но он их никогда не носил. Прилаживал к пиджаку только тогда, когда ездил к своему отцу в Салават. Тому было приятно перед соседями, что сын награжден орденами. А вообще-то в мужчинах Паращенко не любит зазнайство, похвальбу. Его слабость – рыбалка и хорошая книга. Отдыхал как-то на Павловке. Дождь накрапывает. Залез к себе на катер, зажег свет, достал книгу. Дождь стучит по тенту, а ему хоть бы что: у него в руках О’Генри…